Философия водки имеет темный угол насилия. Хозяин насильно поит своего гостя для уменьшения социальной дистанции, унижения, насмешки или корысти («Скверный анекдот» Достоевского). Деспоты с садистской складкой, Петр Первый или Сталин, заставляют гостей пить через силу, получая от этого удовольствие. Водка порождает не только кураж, но и мучительное чувство раскаяния, самоуничижения, что тоже вписывается в полярный образ русского характера. Отсюда главный вопрос, который задает отечественный алкоголик своему собутыльнику: «Ты меня уважаешь?» В русском пьющем человеке есть непредсказуемый дуализм трезвых и пьяных порывов. Управлять таким народом трудно.

А где же у нас трудящиеся? Есть впечатление, что они рассосались, что нейтронная бомба накрыла трудящихся вместе с фальшивым пафосным словом, которое их когда-то обозначало, что заводы работают сами по себе и в полях тоже сам по себе собирается урожай. Это можно назвать наказанием за дурно понятый марксизм, за совокупность национальных грехов, но люди все-таки остались, вымирают, правда, потихоньку, но еще кое-кто есть, где-то ползают, безъязыкие, обмякшие: их никто никуда не взял и не возьмет: ни в НАТО, ни в ЕС, ни в будущее. Шестидесятники любили не только пить водку, но и писать письма в будущее и из будущего. Мне эта социальная патетика странна, я вообще не любитель писать письма, но мне иногда незнакомые люди, из тех самых трудящихся, пишут, делятся заунывными вестями. Главная тема писем — нищета и отчаяние. Вышел я вечером из московского ресторана, сел в машину, смотрю: непрочитанное письмо лежит на сиденьи, начал читать — отвлекся: позвонили на мобильный. Думаю: не буду читать. Письмо толстое, написанное на бумаге в клеточку для арифметики с красной линейкой. В Москве есть теперь философия — не надо никакого негатива, чернухе смерть. Я уже успел побывать в «лишних людях» и никто не помешает мне побывать в них снова, но еще брать на себя обязанность быть кающимся барином, ходить в народ — с какой стати? Приехал на дачу — все-таки прочитал.